Гази Барадж тарихы. Глава 25. Гази-Барадж вновь становится эмиром Булгара

Услышав крики татар, я с трудом поднялся и вышел из юрты. В это время 10 тысяч уцелевших от резни булярцев вывели из цитадели в поле. Гуюк требовал умертвить всех, но я при помощи Манкая и Субятая отстоял мирных. После этого тысячу бойцов в доспехах отделили от пощаженных и приготовились умертвить их.

Я случайно заметил среди них Гали, нарочно отворачивавшего от меня свое лицо. На руках он держал внука, испуганно вцепившегося в него. Не помня себя, я страшно закричал ханам^показывая на сеида: “Его нельзя казнить - ведь это верховный кахин булгар. Его гибель принесет мэнхолам несчастье”. Бату - из суеверного страха, а Манкай и Субятай - из доброго расположения ко мне поддержали меня, и Гуюк, потрясенный моим криком, согласился пощадить сеида. Мой джура силой стал уводить Гали от страшного места, но он все оборачивался на обреченных и пытался приободрить их молитвой. Однако с его губ срывались лишь неразборчивые слова, вскоре слившиеся с жуткими криками горожан, на глазах которых татары стали рубить последних бахадиров Буляра. А они показались мне гигантами и долго снились по ночам, и я не встречал более равных им по мужеству бойцов.

Едва держась, я отправился с Субятаем к Нур-Сувару, и в Нукрате мы встретились с выехавшими нам навстречу Ялдау и Хисамом. Гуюк настаивал на том, чтобы уничтожить Нур-Сувар за гибель хана тюркмен Куш-Бирде, А этот хан погнался за Бачманом, но у Кермека был остановлен и убит юным сыном Газана Кул-Буратом. Однако Субятай, видя мое желание предотвратить большое кровопролитие, предложил ханам наказать лишь сам Кермек и отправился туда. Его мнение оказалось решающим, и все отправились за ним. Я умолил Кул-Бурата выйти со всеми с повинной, и тот догадался спасти себя и людей ложью о том, что будто бы Куш-Бирде сам утонул в болоте. А убитого хана действительно утопили в болоте. Стали искать его, но, на счастье бахадира, вытащили лишь сапог Куш-Бирде и поверили ему. Я сказал Бату, что скорее всего кто-то помочился в болото и этим привлек Су-Анасы, жаждавшую сладострастия. Она схватила несчастного хана,., и увлекла его в пучину. Стали искать виновника и действительно нашли одного, помочившегося в воду. Его тут же утопили в отместку за гибель Куш-Бирде.

Кермек, однако, дали разрушить тюркменам. После гибели хана они пришли в такую ярость, что, ворвавшись в эчке-калыу Буляра, изрубили Алтынбека на куски. А я тогда потерял счет дням, и Ас-Азим сам исчислил, что Буляр пал 5 ноября 1236 года по летосчислению урусов...

Бадри, между тем, встретил в Рази-Субе новое посольство “Баба”. Одного посла, по его просьбе, Аблас-Хин пустил в Банджу, но Боян перехватил его и казнил. Двое других послов, пробивающихся ко мне с ответом “Баба”, добрались до Нур-Сувара. Я удержал их при себе...

Иштяк, Кул-Бурат, Бадри и Тэтэш подняли меня в цитадели Нур-Сувара Барынту (“Бурунда” на мэнхолском языке) на эмирский трон, и татары стали звать меня поэтому Бурундаем. Конечно, то, что я ст&л зваться только эмиром, огорчило многих, но я не мог иначе, ибо титул эмира оставил по договору,с Угятаем. Мне пришлось уступить Кыпчаку и великому хану Тубджак и Саксин - в качестве платы за гибель 20 тысяч татар и 55 тысяч тюркмен, кашамцев и .кыпчаков при взятии Буляра. Я поспешил вывести татар за пределы Державы, обещав им, как союзник Мэнхола, помочь продовольствием и воинами при завоевании Руси. Лишь Манка и с 50 тысячами татар и прочих остался осаждать упорствующий Mapдан...

Так как все, что связано с врагами Мэнхола, татары запрещали, то мне пришлось переименовать курсыбаевцев в казаков, как звали хоны самых отчаянных бахадиров. Гали, несмотря на мои уговоры, отказался стать сеидом и удалился в знак протеста против разрушения Буляра в добровольное заточение в Алабугу. Я объявил сеидом Кылыча, который тут же возглавил и “Эль-Хум”...

Манкай осаждал Банджу целый год, пытаясь добиться мирной сдачи этого огромного и цветущего города. Дело в том, что я, жалея народ, соглашался в случае мирного исхода дела передать Банджу Бату для устроения здесь столицы его удела - Кыпчака. Однако арбугинцы стояли насмерть, дорожа более всего на свете своей древней свободой. Во время одной вылазки осажденных .был захвачен сам Бачман с сыном. Бачман был казнен Манкаем, а сына тархана мне удалось выпросить у доброго хана и оставить при себе под именем Нарыка...

Аблас-Хин также отправился в Мардан и изгнал Боян-Мохаммеда из Буртаса. Тот принужден был явиться ко мне с повинной и получил от меня Казань, ибо Хисама я перевел в Болгар. Байтюбу, переименованную в Черемшан, я передал сыну Ялдау, который сел в Джукетау и поэтому был прозван Тухчи-Исмаилом. Татары звали Джукетау “Джику”, поэтому и Исмаила они называли Джику. В его владении находились и окрестности Буляра, где уцелевшие булярцы возвели новый город Татяк...

Алтынчач, возглавившая банджийцев после гибели Бачмана, была замужем за сыном Бадри Буртас-Бегишем. Этот бек пал при защите крепости Барадж, из которой вывел всех жителей...

Поэтому, когда Бадри явился к Бандже и предложил снохе вывод из города всех хозяев, она послушалась его и выпустила за стены до восьми тысяч суварчиев с семьями. После этого татары пошли на приступ, гоня перед собой толпы аров и сербийцев. Последние защитники Банджи, запалив город, собрались в мечети “Сабан” и были в свою очередь сожжены там татарами после их безуспешных попыток взять ее. Алтынчач, однако, не нашли. Поговаривали, что она сумела вырваться из города и ушла с отрядом бахадиров-баджанакцев в Башкорт, где след ее затерялся. Сыну Мергена Тазбуге приказали найти ее, но тот утонул во время перехода через Агидель со многими из своего отряда. Ходили также слухи о том, что Иштяк укрыл ее, свою внучку, в Чилябе, где она и умерла...

Банджа была полностью разрушена за гибель 6 тысяч татар и 11 тысйч кыпчаков и тюркмен, а ее суварчии - разведены мною по городам и баликам вновь устроенной вместо Беллака провинции Самар и Эчке рулгара. Центром Самар был избран бывший мензель Хорасан в Кинельской округе, на месте которого потом построили город. Его называли в честь банджийского купца Камыша Камыш-Сараем или Камыш-Самаром, ибо суварчии пожертвовал наибольшее количество средств для устроения города...

На зиму было намечено совместно овладеть Русью, Канская, Балынская, Джирская, Джунская и Джукетунская части которой должны были подчиняться и платить дань Булгару, а Галиджийская и Баштуйская - Мэнхолу. Я горел желанием расквитаться с Джурги за все те беды, которые претерпел по его вине. Когда Манкай взял Кисан, я тут же вышел из своего лагеря в Лачык-Убе с 500 казанчиев, 5 тысячами казаков Кул-Бурата и 3 тысячами арбугинцев Аблас-Хина и без боя вступил в Джун-Калу. Бояры радостно встретили меня, ибо знали, что только я могу спасти их от ужасов войны. Одновременно Боян через Нукрат прошел к Джукетуну и взял этот город при помощи увещевания Ас-Азима, которого я отправил с ним. Из Джун-Калы, где ко мне присоединились 2 тысячи ульчийцев, я направил Бадри к Кану, а Кул-Бурата - к Кул-Асме, и они взяли эти города со страшной резней. Узнав об этом, Джурги оставил в Булымере Батыра и бежал на речку Шуд, куда стал собирать войска из Балына и Галиджа. “Тиле Балынлы” надеялся отсидеться в лесах и сохранить войско, чтобы потом вернуться и вновь овладеть своей землей. Я, однако, разбил его планы, послав в Галидж свою грамоту с извещением о возможности мирного перехода Галиджа под руку великого хана Мэнхола в случае невмешательства галиджийцев в войну с Балыном. Галиджийские бояры, прочтя грамоту, не помогли Джурги...

Утвердив Джун-Калу под властью Державы и оставив здесь Аблас-Хина, я пошел на Раджиль. Кул-Бурат, идя впереди меня, взял и сжег эту крепость, а затем - Куш-Урму и Ар-Аслап. В Куш-Урме с нами соединился Боян, взявший после Джукетуна Балукту и Мир-Галидж, но добытое им было так велико, что я оставил его на месте. В Джир я вступил мирно, под звон колоколов, ибо здешние бояры помнили и любили меня. Они со слезами рассказали мне, что Джурги насильно вывел семью Васыла из города в свой лагерь и умоляли спасти ее... Между тем Гуюк взял Мосху благодаря сдаче сына Джурги, отстранившего Нанкая от власти. Нанкай же заперся в балике имени его предка - “Арбат”, где бека и убили. Гуюк привез его голову к Булымеру, и Батыр, увидев ее, в горести сдался. Так как вначале он не хотел покоряться татарам и оказал им сопротивление, то Гуюк тут же велел задушить престарелого моего дядю.

Я же с джирскими проводниками устремился к Шуду, через сдавшийся моим боярам Амут. Ни один джирец - из ненависти к Джурги и любви ко мне - не сообщил Балынцу о моем стремительном движении. Три тысячи казаков и 300 суварчиевских ополченцев во главе с Кул-Буратом тихо обошли лагерь с запада и стали в засаде на пути в Галидж, а я ударил с остальными по самому стану Джурги. Впереди бежали 2 тысячи пехотинцев джирского бояра Дэбэр-Аслапа, которого Джурги ранее сослал в Джун-Калу за симпатии ко мне, а я назначил своим послом в Джире. Джурги бросился по Галиджийской дороге, но его возок угодил под выстрелы суварчиевских стрелков и мечи казаков Кул-Бурата. Соскочив с возка, Джурги пустился в чащу, но увяз в снегу. Нарык ловко подъехал к нему, и, отрезав его голову чиркесом, насадил ее на древко боевого знамени.

Бат-Аслап же был отправлен Джурги в Галидж с обозом, в котором находилась вся казна Балына. С ним были отправлены и Васыл, и его сын Барыс, ничего не знавшие об этом. Когда разъезд Бат-Аслапа встретил Кул-Бурата, то Бат-Аслап тут же повернул к югу и встретился с Гукжом, а Барыс в сумятице бежал к сардару и был препровожден ко мне. Остальные родственники Васыла также, при соединились ко мне со своими людьми, и я отнесся к ним как к своим сыновьям. Балынцы же - числом до 25 тысяч - были беспощадно изрублены моими людьми, потерявшими 500 казаков 250 болгарских стрелков и тысячу джирцев и джунцев.

Бат-Аслап передал Гуюку казну и был пощажен ханом - однако не за это, а за его действия против меня. Он оклеветал бедного Васыла, сказав Гуюку, что тот нарочно направил своего сына ко мне^ с десятью возами из пятидесяти. Это была ложь. Но напрасно Васыл говорил, что ничего не знал о содержимом возов и не склонял Барыса к побегу. Гуюк мучил его страшными пытками и, не заставив бека оболгать сына и меня, в ярости убил.

Когда до меня дошло требование Гукжа о выдаче Барыса, я, опасаясь за его судьбу по причине ненависти хана ко мне, отправил бека с Нарыком в Булгар. Однако подозрение ко мне проникло в душу даже Бату, и только слова Манкая и Субятая в защиту моей чести спасли меня самого от неоправданной расправы.

А меня всегда поражала та страсть, с которой многие ханы разбирали всякие слухи и дрязги, прерывая на это время даже важные боевые действия, как будто от разбора пустых доносов зависела судьба Мэнхола. В моем случае только традиционно бесстрастные слова Субятая о необходимости прежде всего поскорее выполнить указ великого хана прекратили затянувшийся спор ханов...

Получив приказ Бату и Гуюка двигаться с ними дальше, я заявил в ответ, что булгары воюют против Руси только в разгар зимы и отправился назад. Когда второй гонец обоих ханов предупредил меня от их имени, что я буду разделен на части за отказ идти к Галиджу, то я ответил через него о моем решении сохранить Галидж для великого хана. Тут уж Гуюк прикусил язык, вспомнив, кем я являюсь. В своем личном письме ко мне он просил не обижаться за убийство Батыра и Васыла и уверял, что не казнил бы их, если бы знал о моих родственных связях с ними. На это я написал, что их смерть случилась по воле Аллаха и что я не собираюсь винить за это кого бы то ни было, вызвав этим в душе хана единственный в его жизни проблеск симпатии к другому человеку...

После моего ухода ханы, чувствуя себя неуверенными без меня, остановились в трех переходах от Галиджа и повернули в степь. Караджарские и шамлыиские беки, пытаясь предотвратить вторжение в их владения, послали в Казиле 20-тысячное войско во главе с каубуйским беком Кур-Амиром. Бек разместил большую часть своего войска возле города, а сам с 4 тысячами бойцов стал в цитадели. Татары, не зная, что город укреплен по булгарскому обычаю и защищается беком кара-булгар, попытались с ходу взять его и потерпели неудачу. Бойцы Каубуйца, действуя согласованно из засады и города, сорвали все приступы татар. Бои шли шесть дней, а на рассвете седьмого Kyр-Амир с остатками своего алая вышел из города и ушел в Батавыл. Отсюда он, однако, принужден был отступить в Караджар, ибо караджарский бек вывел оттуда все войска в свой город. Озлобленные татары разрушили оставленный им Казиле и преследовали его до самого города, но на взятие его не решились, опасаясь каубуйцев. Субятай, шедший в татарском войске последним, прибыл к Казиле уже после взятия этой крепости. Узнав о потере здесь 2 тысяч татар и 5 тысяч прочих, он единственный раз в жизни вышел из себя и упрекнул ханов в неосмотрительности. На этот раз даже отъявленные скандалисты смолчали и опустили головы - ведь во всех прочих битвах на Руси ханы потеряли 7 тысяч татар и 20 тысяч прочих, и казильские потери были равны всем кисанским! [...]

Уговорившись взять Караджар на следующий год, ханы пошли в степи на отдых. За время боев в Державе и на Руси они потеряли 35 тысяч татар и 91 тысячу прочих, и в степи вышло 45 тысяч татар и 79 тысяч прочих. А при взятии Буляра было убито 400 тысяч булгар, при взятии Банджи - 80 тысяч булгар, при взятии Кисана - 70 тысяч ульчийцев, при взятии Балына - 360 тысяч ульчийцев, при взятии Казиле и Батавыла - 100 тысяч ульчийцев. После этого в Державе осталось 1500 тысяч булгар и 750 тысяч аров, сэбэрцев, Урусов и сербийцев, а в Кисане и Балыне - 4500 тысяч ульчийцев и 600 тысяч аров...

Вскоре после моего возвращения с Балынской войны ко мне прибыл доверенный человек или башкак великого хана - кашанский хан Кутлу-Буга (брат жены Угятая) с монгытской тимой сыновей Чамбека - беков Калмака и Бурилдая. Башкаку были поручены контроль за великоханскими областями и посредничество между мной, то есть Державой и Кыпчакской Ордой. Он едва поделил между своими монгытами и братом Бату Беркаем округа Джаика и Саксина, причем дело это сопровождалось ссорами и угрозами со стороны Беркая. Еще труднее оказалось разграничить владения Державы и Кыпчака. Склочный Беркай вдруг предъявил претензии на весь Самар - бывший Беллак - и вторгся в эту провинцию Державы со своими кыпчаками. Бадри с Нарыком двинулись на наглеца, но, к несчастью, молодой и заносчивый Бурилдай вмешался в дело на стороне Беркая. Наши побили с 300 кыпчаков и со 100 монгытов и очистили Самар от их присутствия, но спор наги из-за монгытов получил неприятный и опасный вид столкновения с Мэнхолом. Поэтому я прибыл к Кутлу-Буге и дал в совместное пользовапне Беркаю и монгытам наиболее безлюдный округ Самара. Добрый Кутлу-Буга громко объявил об этом смутьянам, как о великой уступке Державы, прозвдл меня Саином и заставил их прекратить тяжбу со мной. А я прозвал Кутлу-Бугу “Багрим” и ни разу не разочаровался в нем.

Аллах один ведает, что бы было между Державой и Кыпчаком, не будь он башкаком!

Я дал Кутлу-Буге один квартал Гюлистанского балика Болгара, и сюда он вызвал из Галиджа бека Ар-Аслапа и назначил его ответственным за безопасный сбор мэнхолской и булгарской дани с Галиджа. Тот явился с обритыми в знак покорности головой и подбородком и выплатил дань за три года. Кутлу-Буга взял из дани долю Мэнхола, я - долю Державы - четвертую часть. А и эта .четверть вдвое превышала старую полную джирскую дань, складывавшуюся из джирской, кисанской и канской долей...

После Ар-Аслапа в Болгар стали приезжать и другие ульчийские беки... А когда прибыл бек Кара-Ульчи и Бури-Сала Даниль и договорился с Кутлу-Бугой о переходе его владений под руку великого хана, Беркай вероломно напал на Бури-Сала и вырезал его население. Узнав об этом, караджарский бек Мышдаулы свернул с Болгарской дороги обратно, и Манкаю пришлось брать его город силой. Кур-Амир держал город до последней возможности, а затем отступил в Шамлын. Здесь он скончался от полученных ран и был погребен с почестями, как бахадир, спасший город от татар...

В 1240 году я получил ответ великого хана на свое письмо, в котором Угятай призывал меня помочь татарам покорить Башту, Бай лак и Мод жар. Я стал готовиться к походу и выехал в Мухшу, но, внезапно, Беркай напал на Буртас. Бадри помог городу устоять, но округ был совершенно разорен. До 50 тысяч буртасских булгар бежали в Эчке Булгар, и их рассказы о зверствах татар взволновали все население. Воспользовавшись этим, Ялдау поднял мятеж против меня и при помощи Бояна и Исмаила захватил Нур-Сувар и Болгар и схватил Хисама. Хитрый Ялдау, однако, не решился в обстановке неопределенности объявить себя каном и поощрил джиен повстанцев на провозглашение главой страны Гали с титулом сеида. Мулла не покинул Алабугу ввиду своей немощности, но согласился стать во главе Державы. Он немедля прислал в Нур-Сувар свой фирман, в котором говорилось:

“Волею Аллаха я, сеид Мохаммед-Гали, принимаю власть над Булгарской Державой и объявляю джихад проклятому татарскому воинству.

Следуя воле Творца - истинного эмира всех мусульман - провозглашаю также:

- Все люди рождены быть равными. Да исполнится воля Всевышнего.

- Пусть отныне все игенчеи, принявшие ислам, переводятся в разряд субашей и ак-чирмышей, а остающиеся в язычестве - кара-чирмышей.

- Пусть народ не платит и не служит никому, кроме своей собственной Державы.

- Пусть правители всех рангов выбираются и смещаются джиенами мусульман, где категории казаков, ак-чирмышей, сувари и субашей имеют равные права.

- Пусть тот же джиен принимает все законы Державы, вплоть до решения о войне и мире.

- Пусть правители правят по закону, а рыцари служат казаками за казенное жалованье или переводятся в разряды сувари или игенчеев.

- Пусть будут восстановлены разумные пределы богатству и налогам, установленные Талибом.

- Пусть каждый сам избирает категорию своего существования, и это его право будет неприкасаемо.

- Пусть купцы и мастера добровольно увеличат долю рядовых участников их дела.

- Пусть каждый имеет право обратиться в суд, назначаемый мною и следующими за мною выборными сеидами, с жалобой на любое лицо и получить справедливое удовлетворение по закону.

- Пусть за доказанные вымогательства, воровство, прелюбодеяние и другие преступления виновные в них изгоняются из Державы без права возврата в нее...”

Там было еще что-то, но я запомнил лишь это, самое важное.

Заканчивался фирман следующими словами: “Пусть каждый, кто может носить доспехи, опояшет себя мечом для священной войны за эту волю Творца.

Свидетельствуя истинность сказанного, я, сеид Мохаммед-Гали, свою печать к написанному приложил”.

Получив фирман, Ильяс ужаснулся и попытался скрыть его. Ведь он не собирался подчиняться сеиду, и лишь хотел использовать его имя для собственной выгоды. Но фирман дошел до народа, и игенчеи и мелкие хозяева стали нападать на казанчиев, билемчеев и суварбашцев. Кул-Бурат, назначенный сеидом сардаром, набрал в свое войско курмышей и кара-чирмышей и в сентябре вступил с ним в Болгар и Нур-Сувар.

Бату в это время осадил Башту. Я не стал сообщать ему о мятеже, дабы не стать виновником срыва похода татар. Кутлу-Буга, узнав о бунте, взял у Бату лучший корпус Субятая и послал эмира мне на помощь в Мухшу. Без Субятая татары оказались неспособными к действиям против Башту и отошли от города.

Когда Субятай подошел, я двинулся с ним и Бадри к Нур-Сувару. Казанчии и суварбашцы, перепуганные бунтом черни, забыли о джихаде и только и ждали моего появления. Едва я подошел к Нур-Сувару, как суварбашцы и казанчии предали отряды черни и Ильяс выехал ко мне с повинной и с головами восьми мятежников. Кул-Бурат не стал биться с Бадри, которого я предусмотрительно выслал вперед, и отошел в эчке-кальгу Болгара. Зато отряды черни оказали нам отчаянное сопротивление, но были рассеяны.

В Болгаре же, утром, перед нашим подходом к городу, суварбашцы и казанчии напали на отряды черни и подвергли их беспощадному) истреблению. Боян и Исмаил выехали ко мне из города, в знак\ подчинения связав себя веревками... После этого и Кул-Бурат выехал из цитадели, получив мое заверение пощадить его казаков. Озлобленные казанчии напали на него, и арбугинцы Бадри едва разъединили дерущихся. Субятай, удерживаемый мною, не вмешивался, и я сам, в обмен на пощажение Нур-Сувара и Болгара, велел снести укрепление “Мумин”. Ильяса, Бояна, Исмаила и Кул-Бурата я простил. Бахадир мэнхолов выразил свое удивление моей мягкостью, на что я сказал: “Разве можно управлять страной, истребив своих лучших беков и казаков за минутное шатание?” Субятай махнул рукой и, передохнув, отправился к Бату.

Гали, узнав о происшедшем, слег и более не поднялся. Я ничем не потревожил его уединения. Только после похода на Запад я послал в Алабугу Кул-Бурата, поручив ему перевезти сеида в Нур-Сувар. Я мучительно хотел объяснить Гали мотивы своих поступков, но мне это не удалось. Сардар застал сеида умирающим. У столицы он загнал лошадей, и сам впрягся в арбу. Увы - он ввез *в Нур-Сувар уже бездыханное тело Гали с книгой “Хон китабы” на груди. Я погреб наставника возле своего дворца, но долго править после этого уже не мог. В 1242 году, подняв на трон Державы Хисама, я уехал к Бату, давно просившему меня стать его везиром...

Тогда же, после подавления “Войны Гали”, я чувствовал себя счастливейшим человеком, ибо спас от разгрома Нур-Сувар и Болгар. Оставив в столице Хисама, а в Болгаре - Кул-Бурата, я с Аблас-Хином, Бояном и Нарыком и 5 тысячами суварчиев, казаков и арбугинцев двинулся вслед за Субятаем к Башту... Мы прибыли к Бату в конце октября 1240 года. Хан беспомощно топтался под Башту, ибо каубуйцы, озлобленные разгромом татарами их провинции, отбивали все попытки Бату наладить осаду города. Гуюк был вне себя, ибо Угятай велел всем ханам, кроме членов дома Джучи, прибыть к концу года к нему. Субятай был также взволнован и бросился ко мне со словами: “Теперь ты должен помочь мне!” Я, тронутый проявлением в нем человеческих чувств, немедленно выдвинулся вперед. Каубуйцы и тюркмсны, увидев мой хонский стяг, тут же перешли на мою сторону, и татары смогли замкнуть кольцо осады Башту. Четыре тысячи каубуйцев я присоединил к своему войску, и не пожалел об этом...,Случилось это 5 ноября по миладу, как мне говорил Ас-Азим. Я же уже дней не считал...

Когда к Башту стало возможным подойти вплотную, хинские мастера стали неумело бить по стенам. Дело затягивалось, и Бату в раздражении стал драть мастеров плетью, грозя им страшными карами. Я, отлично зная слабости урусских укреплений, не стал, однако, помогать им советами, ибо после гибели Буляра не мог уже выдерживать вида жестоких убийств ни в чем не повинных людей. Жалея и баштуйцев, я велел Бадри подъехать с нашей стороны к стене и вывести хотя бы часть жителей из города. Когда Аблас-Хин крикнул осажденным: “Выходите! Сейчас будет приступ!” - и высоко поднял наш хонский стяг, баштуйцы стали выходить из Медных ворот. Пока не подъехал Гуюк, я успел пропустить через свои порядки с 5 тысяч жителей. Гуюк, подскочивший внезапно, оторопел от увиденного, но, к счастью, Бадри успел бросить наш стяг на стену прямо в руки догадливого баштуйца, и я выдал происходящее за вывод пленных из взятых мною ворот. Гуюк не мог прямо изобличить меня, так как баштуйцы размахивали булгарским стягом, и в бессильной ярости велел мне уступить свое место Манкаю. Пока хан подходил, баштуец вышел из города с моим стягом, а его товарищи вновь наглухо закрыли ворота. Баштуйца звали Якубом, и был он сыном того кумана Булсана, который по приказу Хонджака тайно вывел пленного бека Угыра домой. Я поручил ему вышедших из города баштуйцев, и он смог благополучно вывести их в Галидж. Мы же отошли от города, и я под видом несправедливо обиженного, уединился в юрту, дабы не видеть последовавшей вслед за этим бойни...

Мы простояли у Башту еще недели две после взятия города татарами, ибо Бату устроил прощальный пир уходившим домой Чингизидам. Меня нарочно не позвали, ибо все, конечно, раскусили мою нехитрую басню о бежавшем из-под стражи баштуйском полоне. Только подвыпивший Субятай решился выйти ко мне под видом справления естественных надобностей и, почти насильно всучив мне тайно вынесенную чашу с арчей, сказал: “Не понимаю - почему Сулдан Любит тебя - ведь ты не хочешь быть сулдаем? Сам бы не пил с тобой за твое лукавство, но делать нечего - сам Сулдан явился мне сегодня ночью и повелел поднести тебе эту арчу! Воюй! Воюй!” [...]

А татарское слово “сулдай” произошло от хонского “сулдаш”, что значило “наемник”, только булгары потом стали произносить это слово по-сабански: “юлдаш”. По Субятай не хотел обидеть меня, ибо по-татарски слово “сулдай” значило “храбрейший воин”...

Плененный баштуйский бояр Дима-Карак, взятый каубуйцами возле нашего лагеря, прельстил Бату походом на Аварию лживым обещанием легкой победы. Я сделал все, чтобы предотвратить это вторжение, но ненавидящие меня Байдар и Орду склонили Бату к нему. Тогда я заявил, что не буду воевать с моджарами ввиду их кровного родства с булгарами, и Бату не без сожаления согласился направить меня через Байлак и Вахту на соединение с ним в Аварии..Он хотел придать мне молчаливого Кьщана..., но Байдар и слепо подчинявшийся ему Орду настояли на посылке со мной именно их. В ожесточенном споре они громогласно обвинили меня в стремлении изменнически соединиться с франтами и ударить с ними по Багу, но Субятай свел на нет их оранье, указав на мизерность их заслуг в сравнении с моими и на изменнический характер как раз их собственного беспомощного топтания у цитадели. Всю дорогу я жалел, что вырвал Дима-Карака из рук каубуйцев, которые хотели прикончить бояра за набеги на их владения...

Мы выступили раньше Бату, и на пути в Байлак к Байдару примкнуло с 10 тысяч шамлынцев бека Микаиля. Шамлынцы занимали стены попадавшихся на пути городов, а татары грабили и жгли их... Поход этот был самым отвратительным в моей жизни. Зверства и бессмысленные убийства татар выводили моих людей из себя, а мэпхолов бесило то, что я всегда разбивал стан поодаль от них и вызывающе окружал его возами, щитами и завалами из деревьев...

У Байдара было, кроме шамлынцев, 4 тысячи своих мэнхолов и 20 тысяч разного юлдашского сброда. Почти каждый день у его лагеря происходили дикие сцены. Однажды Орду обвинил кыпчаков в том, что они украли и съели татарских овец. Байдар велел уничтожить за это сотню кыргызов, хотя во всей степи они славились своей природной честностью. Когда обреченных на страшную казнь стали вязать, они бросились к моему лагерю, крича: “Помираем! Спасите нас!” За годы столкновений с мэнхолами мои люди поотвыкли от вмешательства в их дела, но тут, услышав крики о помощи на родном языке, не выдержали и высыпали на возы с оружием в руках. Татары, преследовавшие беглецов, остановились и стали расстреливать и.х из луков. Только троим кыргызам удалось перелезть через возы, но один из них уже был смертельно ранен и, умирая, сказал мне: “Спасибо тебе за то, что избавил нас от страшной казни. Пусть Тангра помилует тебя в судный день!”

Я спешно велел одеть одежду остальных беглецов на двух умерших от ран каубуйцев...

Из Батавыла я отправил своих людей с письмами к артанскому беку Аскалу и сыновьям галиджийского бека, подчиненным мне и Кыпчаку. Один из них [последних] Алак-Джан отличился зверствами и разгромами церквей во время штурма Башту, а позднее - тем, что не помог нашим купцам на озере Нурма во время нападения альманского отряда и позорно бежал от него с 8 тысячами галиджийцев. Другой же помог мне вывести в Галидж баштуйских анчийцев, а потом с 300 своих джур и анчийцев и 200 артанцев Аскала разбил тот самый альманский отряд из семи беков и 600 каратунских людей... Аскал раньше служил в Булгаре и участвовал со мной в походе на Джукетун, а потом был моим проводником в Байлаке. Он неоднократно храбро защищал наших купцов и мстил галиджийцам и альманцам за разбои. Я отпустил его домой с одним из послов “Баба”...

Бату передал свой указ о даровании русской церкви больших прав через Алак-Джана, и тот выдал его за результат своих усилий, хотя за церковь хлопотал его брат. Еще раньше Алак-Джан приписал себе победу иске-галиджийцев и перешедших на их сторону садумских аров над садумцами, хотя прибыл на место битвы уже после нее и только лишь безжалостно изрубил всех пленных...